• 0
  • Два месяца прожить в окружение белых медведей



    В 1983 году студент иркутского биофака Анатолий Кочнев впервые приехал в научную экспедицию на Чукотку — и с тех пор возвращается туда почти каждый год. За 30 с лишним лет Кочнев стал одним из лучших в России специалистов по белым медведям и их поведению в дикой природе; также он изучал моржей, тюленей и китов. Андрей Шапран поговорил для «Холода» с Анатолием Кочневым и записал его рассказ о жизни в местах, где белых медведей иногда больше, чем людей.

    Я всю свою жизнь занимаюсь одним и тем же — морскими млекопитающими. Два самых любимых моих вида — это моржи и белые медведи, но работал и по китам, и по тюленям. Где бы я ни работал — заповедник это или национальный парк, Институт рыбного хозяйства или Академия наук, — занимаюсь одним и тем же: биологией моржа, белого медведя и других морских млекопитающих Восточной Арктики.

    Когда я в 1983 году приехал первый раз на Чукотку, она была довольно слабо изучена в том числе и по млекопитающим. Наблюдения за белым медведем проводились только в районе острова Врангеля. Остальная территория и среда обитания белого медведя были сплошным белым пятном. Моржами занимались только в промысловых рейсах, но совершенно неизвестно было их поведение на территории береговых лежбищ. Все исследования вертелись вокруг морского промысла коренных жителей Чукотки — чукчей и эскимосов, хотя ученые взаимодействовали даже не с ними, а с матросами, которые напрямую добычей моржей и китов на своих кораблях и занимались. Восточно-Сибирское море и основная часть Чукотского моря в то время на протяжении всего года были покрыты льдами, но там исследованиями никто толком никогда не занимался. Не был известен ни состав животных, ни пути и время миграции — например, приходят или не приходят киты, а если приходят, то в каком количестве и когда. Поэтому мне показалось интересным поработать в этих районах.

    В 1980-х годах я работал в Морской зверобойной инспекции Охотскрыбвода — ездил по промыслам и вел наблюдения на лежбищах моржей и в других удаленных точках побережья. По технике безопасности надо было работать вдвоем с напарником, но на станции на Мысе Шмидта штатных сотрудников было всего три человека: мой непосредственный начальник и алкаш-техник, который, естественно, никуда не ездил, — на нем лежала ответственность за хозяйство. Так что ездить приходилось поодиночке, и правила безопасности нами, конечно, никогда не соблюдались. Поскольку начальство было нормальным и постоянно дислоцировалось в городе Магадане, особых забот мы не знали. Однако перед каждым выходом в тундру на месяц я писал реальную расписку о том, что в моей смерти прошу магаданское начальство не винить. Точно такая же ситуация сложилась позже на острове Врангеля, когда людей катастрофически не хватало, а работать активно приходилось напрямую в контакте с белыми медведями — в 1993 году я остался с ними практически один на один и провел так четыре года. Пришлось писать новые записки: «В моей смерти белых медведей прошу не винить!». Медведи действительно не виноваты — ответственность лежит только на человеке.



    Анатолий Кочнев. Фото: личный архив Анатолия Кочнева

    После зверобойной инспекции я перешел в заповедник на остров Врангеля. Там система мониторинга морских млекопитающих отсутствовала напрочь. Вообще, морских заповедников на территории страны практически в то время не было — первый только-только появился под Владивостоком. Как раз на острове Врангеля мне пришлось разрабатывать систему мониторинга для морских млекопитающих, обитающих в прибрежных водах острова. А потом, когда жизнь на Врангеля стала тяжелой и невозможной, — нас, постоянных жителей, в поселке Ушаковское всего 14 человек оставалось — я уехал в Анадырь. Там я занимался теми же морскими млекопитающими, что и на Врангеля, только в приложении к обеспечению промысла коренного населения Чукотки. Коренные жители у нас добывают моржей, китов и прочих животных не свободно, а по квотам. А для того, чтобы квоту выделили, ей требуется научное обоснование, надо написать и обосновать прогноз, который позволит рассчитать квоту на добычу каждого вида.

    На остров Врангеля я приехал в конце 1980-х. Охотники к тому времени уехали, буквально за несколько лет до моего приезда остров покинул последний. Эскимосы из первопоселенцев еще оставались. В частности — семья [Василия] Нанауна, который прибыл на остров вместе с Ушаковым. Сам Нанаун к моему приезду уже умер, но я был хорошо знаком с его женой и детьми, которые продолжали жить на острове. Его сын, Лев Нанаун, работал механиком и водителем в заповеднике. Им разрешали ставить капканы на песцов, добывать тюленей и моржей в прибрежной акватории, но колхоза, который давал работу и деньги, уже не было, и люди были вынуждены покидать эти места. В наши дни, как и в советское время, у охотников существует план, и за его выполнение или тем более перевыполнение люди получают материальное поощрение. С другой стороны, современным охотникам не требуется такого количества мяса, но они вынуждены убивать больше, чтобы получить деньги для обеспечения своих семей, — видя, как они добывают больше тех же моржей ради дополнительного заработка, старшее поколение, даже мое поколение, плачет и страдает. Отказаться в своей жизни от современных гаджетов, телевидения и интернета люди уже тоже не могут, а эти материальные удовольствия стоят денег — тем более в в районах Крайнего Севера, где все это значительно дороже из-за труднодоступности. Прожить той жизнью, которой жили их предки, современная молодежь в большинстве своем уже не способна — хотя некоторые очень стараются.





    Приключений с медведями у меня уже в жизни было больше чем достаточно. Поэтому у меня нет никакого желания щекотать свои нервы, подходя к ним слишком близко, даже во время съемки. В последние годы я овладел квадрокоптером и просто не нарадуюсь его возможностям. Смысл бегать за медведями и нарываться совсем пропал. Естественное поведение животных можно заснять только с приличного расстояния, оставаясь незамеченным. Если же ты сокращаешь эту дистанцию до критической, выражение на мордах выдает эту ситуацию. Либо ты снимаешь задницу убегающего от тебя медведя.

    На мой взгляд, в прежние времена люди относились к природе честнее. Отношение было потребительским, но оно было честным. В наши дни ни о какой честности речи уже не идет. Появились популистские лозунги, программы, но насколько это спасает представителей дикой природы — большой вопрос. Сегодня мне лично гораздо приятнее разговаривать с человеком из тайги — пусть он будет охотником, жизнь которого напрямую зависит от дикой природы, но он берет ровно столько, сколько ему надо для этого выживания, — чем с городскими жителями. Они напрямую не участвуют в истреблении лесов и зверей, но именно из-за них истребление на самом деле и происходит.
    0 комментариев